на место. Тогда я увидел, что толстяк стоял на дальнем конце льдины, чтобы уравновесить остальную пятерку. И судя по виду, это далось ему не так уж и легко. Он вспотел так, что казалось, будто это он нырял в море, а не я.
Парень, скорее всего, был мертв. Ему пробило череп, и он слишком долго болтался в воде. Но родичи хотя бы смогут его похоронить честь по чести.
На этом турнир по кнаттлейку и закончился.
Глава 4
Я лежал голым на лавке, а старуха меня растирала барсучим жиром. Хотя я уже отогрелся в бане, которую Ньорд разогрел так, что кровь вскипала в венах.
— Барсучий жир — самое первое средство, когда обморозишься. Вон, в прошлом году в метель у Пера все пальцы на ногах и руках почернели. Три дня из лесу выбраться не мог. И ничего, выжил.
— А пальцы? — прокряхтел я под ее сильными руками.
— А что пальцы? Отрезали. Только по одному на каждой руке и осталось. Он большие пальцы в кулаки запрятал, чтобы хоть нос почесать можно было. И ничего! Живет.
Тулле прихромал и сел рядом.
— И часто у вас тут лед трескается? Почему б не проводить турнир на поле?
— Такого размера поле еще поискать надо. А фьорд — он тут, под боком, — ответил старик. — В этот раз всего один помер. А было всякое. Когда ж это было? Зим десять назад?
— Какой десять? В том году еще дочь Ингмара замуж выходила. Нынче ее первенец первую жертву богам принес. Зим тринадцать-четырнадцать уж никак.
— Ну вот. Тогда на кнаттлейке человек двадцать погибло.
— Тоже утопли? — спросил Тулле.
— Да какой… Некоторые утопли, тут врать не буду. Тогда играли хельты на четырнадцатой-пятнадцатой руне, почти сторхельты. Силища немеренная! Был такой Гвюдни по прозвищу Великан. Все, кто его видели в первый раз, думали, что он Изменившийся. Громадный, могучий, седые волосы до пояса, нос как у орла. И когда пришел его черед быть защитником, ударил он по плашке с такой силой, что та долетела до горожан и выкосила целую улицу. Часть померла на месте, часть — потом от ран скончались.
— Значит, Каю повезло, что его не прибили на льду, — заметил друг.
— Ты не понимаешь! — приподнялся я на локтях и тут же плюхнулся обратно, получив тычок в спину. — Я видел, как дерутся хельты прямо вот так! Перед собой! Чувствовал их силу! Слышал их дыхание. А увернуться я всегда мог.
— Так когда праздновать будем? С конунгом.
— Завтра. Сказали, к полудню прийти без оружия и в лучшем платье.
К пирам у ярлов я уже, считай, привык. Самый худший был, конечно, у ярла Торира Тугая Мошна. И как от него только дружинники не сбежали? Самый веселый, пожалуй, в Сёльвхусе, у ярла Сигарра. А вот каково будет празднество у конунга?
В день пирования я с самого утра ни крошки не тронул, чтобы поберечь место для конунговых угощений. Расчесался волос к волосу, заплел несколько кос по бокам, внимательно осмотрел щеки и подбородок. Не растет клятая борода, и всё! Одежи было не так много. Взял рубаху поярче, серебряный браслет я и так с руки не снимал. Поясной нож, волчий плащ — вот и собрался на пир. Тулле нарядился схожим образом, только палку прихватил как костыль. Наступать на ногу ему все еще было больно.
Рагнвальд устраивал пиры не в том доме, где проходил суд. Для пиров он построил домину побольше да пошире, разукрасил в разные цвета, каждый столб, поддерживающий крышу, был искусно покрыт резьбой да позолотой. Жилище богов, не иначе!
И перед входом уже скопилось полно народу. Проходили внутрь так медленно, будто пиво давали только на входе, и каждый старался выпить побольше. Солнце уж давно перешло полуденную черту, у меня замерзли ноги, а Тулле устал висеть на своей деревяшке, и лишь тогда мы приблизились к двери.
У входа мы скинули плащи, отдали их слугам, показали, что оружия с собой нет. Я показал конунгов браслет. И к нам подошел черный человек с лоханью воды, дабы мы умыли лица и руки.
Я застыл, онемев от … нет, не страха, скорее, от удивления. Схватился за поясной нож.
— Это тварь? Изменившийся? — прорычал я, не спуская глаз с черного человека.
Он был весь черный. Кожа, волосы, черные зрачки на белом, черные губы и уши. Может, конунг пошутил и вымазал раба сажей? Тело-то у него должно быть белым. Я подскочил к нему, дернул за ворот, но и грудь у него тоже была черной.
— Это не тварь, — сказал Стиг Мокрые Штаны, что стоял неподалеку. Присматривал за гостями. — Трэль. Ты же видишь, что он безрунный.
Как будто я помнил сейчас о рунах…
— Он весь черный? — недоверчиво спросил я.
— Весь. Можешь потереть водой, если сомневаешься.
Поэтому все и застревали на входе. Я не смог удержаться, намочил край рукава и потер руку трэля. Все еще черная. На ткани ни капельки сажи не осталось. Впрочем, краски бывают разными.
И волосы у него были странными, похожие на овечью шерсть — завиты в тугие кольца. Нос широченный, губы словно вывернуты наизнанку. А еще он был высоченным. Выше Тулле. И меня это разозлило. Даже непонятное безрунное чудище — и то вымахало, как жердина.
— Пусть он зубы покажет.
— Сам смотри, — заржал Стиг. — Поди, не укусит.
Сволочь. Не вставать же мне на цыпочки при всех.
Тулле подскочил поближе, оперся одной рукой на костыль, а второй задрал верхнюю губу раба. Зубы оказались белыми.
— А кровь? Кровь тоже черная?
— Нет, кровь обычная, красная, — на этот раз Стиг ответил. И правильно, иначе бы я резанул раба, чтобы проверить. — Если насмотрелись, то проходите дальше. Там будут необычные гости, поэтому конунг Рагнвальд и приказал, чтобы этот раб встречал на входе. Так что внутри в зубы никому не смотреть, кожу водой не тереть, ножиком ни в кого не тыкать. Если понятно, проходите.
Две белоголовые рабыни приподняли занавесь, и мы вошли в залу.
Я снова встал, как вкопанный, и не знал, куда смотреть. Сначала в глаза бросились столы, накрытые расшитой золотом тканью, вокруг очага. Лавки накрыты шкурами, где медвежьими, где волчьими, а где и вовсе неизвестно чьими. На столбах резьба такая тонкая, будто то и не дерево вовсе, а паучья нить, затейливо переплетенная. В стенах сделаны дыры, но ни ветер, ни холод через них не проникает, потому как закрыты они разноцветной слюдой. Потому зала
